Poems and more

Море, море (.pdf, ~132 kb).

в ночь на второе марта, под выборы,
все московские бездомные собаки,
стерилизованные мэром и те,
до кого сверкающий скальпель
пока не добрался, и те, кто чудом
не знает ещё ничего
о скальпеле и о мэрии,
они все собираются
у избирательных участков:
возле школ, возле библиотек,
возле ДЭЗов и домов творчества
школьников, которые раньше
были дворцами
или просто домами
пионеров.

все, все до одной собираются
и говорят, обсуждают
завтрашние пирожки с мясом,
песочные коржики с арахисом, бутерброды
с икрой и весёлую музыку
из советского
собачьего детства.
говорят: какой хороший обычай!
говорят: и от человека есть польза.

всякая тварь Господу для чего-то.
даже эти, которые каждый день
спускаются под мёрзлую землю
едут на работу в своих
грохочущих, ранних
поездах, – даже они
зачем-то нужны Ему с их
выборами, бутербродами, сервелатом,
с урнами, с пионерскими песнями,
с подземными дворцами, волшебными
лестницами-чудесницами, и мы даже знаем,
зачем: однажды вот так вот, собравшись
в марте, думая,
что выбирают себе президента,
они выберут нам собачьего короля.
и тогда всего будет вдоволь:
мяса для нас, молока для щенков
скальпель их мэрии
обернётся на них же, сверкнёт,
выпадет и воткнётся, – в эту родину их,
прямо в зимнюю землю,

от которой сейчас так холодно
животу и лапам,
а будет потом тепло,
горячо, и мама,
потому что даже они у Него
для чего-то.

в одном «Вебстере»
их больше четырёхсот
семидесяти тысяч.

а Даль?

а это кто
норовит
вставить своё?
только тебя, Ушаков
не хватало.

ну вот они все.
вот они, как их много
по щиколотку, кишат
копошатся повсюду
уже не мёртвые
ещё не живые
обмытые
оплаканные
снятые с полки
завёрнутые в холстину –
и всё равно:

сядешь завтракать
посмотришь в окно
где снежное марево мается
поверх чёрных
ветвей
пляшущих
на ветру –

и вот уже немота
кислым стоит
в гортани
у самого горла
как холодный огонь.
плещется
только-только
не перехлёстывая, едва
не доставая до языка
онемевшего
обложенного
со всех сторон
оглохшего
от повторения
пройденного.

вижу сердцá      что силкам подобны.
вижу кролика белого, бьётся как сердце.
вижу красную белку без быстрого глаза
фельдшера хромого           на викодине.

вижу песцов голубых         во славе.
хлюпают кости в одноразовом шприце.
вижу ласку         норку, хорька, куницу
преданных, проданных         за ассарий

хромоногих, безглазых, силкам подобных
уловляющих нас             на простое чудо
различения живого     и неживого
полного и неполного, зрячего и слепого.

вижу сердцá, что прочим сердцам подобны:
не верны богоравны видны          виновны.

стою не вижу никуда (пока вода пока вода).
сижу беседую с тобой (пока не тот пока другой).
лежу не вижу ничего (ну а чего ну а чего).
иду не думаю о том (что суп с котом но всё потом).

сижу беседую везде.
стою и вижу ничего.
иду куда-нибудь с тобой.
ложусь туда где иногда
течёт и льётся никуда
пока твоя вода – вода
а пятница – среда

где встретится моей беде
твоя беда (потом)
где говорит с твоей водой
моя вода (молчком).

твоя вода лежит (ничком)
и говорит с моей (водой).
моя вода стоит (молчком)
и смотрит на твою (волчком)

а время ходит ходуном
гремит пустым ведром.

что там ему говорил
приезжий берроуз?
бескрайние небеса
открыты.
даже если ты пидорас
писатель
пол боулз.
по-английски великие
точнее просто
большие – то есть уже
не только завтракаем, но и
обедаем в неглиже
нагие.
пленники, выходите.

они вообще тогда
любили сказать
красиво.
если миль
двадцать пять
а то тридцать отъехать
от Танжера, небось
небо, и правда
было огромное.
горы, пустыня.

роммель дизель
кусок стишок
гусыня матушка
вещмешок.
эйзенхауэр бензин
паттон дарлан.
ангел господень
иаков, крикун
говорун
горлан.

это были
слова всемогущих
министерств
и синдикатов земли.
глушите мотор.
выходите. сушите вёсла
пропитанные соляркой –
посреди Африки
в марокканской пыли.
пленники, выходите.
эйзенхауэр паттон
роммель дарлан.

берроуз – торчок, говорун – крылан
пидорас – пол боулз. метан – пропан.

пока выкашливаешь лёгкие
над поблёскивающей раковиной
где-то в районе пяти утра
рассвет гулит и зябнет.
топчется на балконе.
но в комнату не заходит.
спать осталось часа четыре.
ближе до Рязани доехать.
нá людях к тому же нестрашно.
хмурый контролёр
случайный мобильник
крикливый коробейник
из ранних:
кто-нибудь да разбудит.
кто-нибудь оттащит
от края.

стою с утра
в магазине у дома.

одна продавщица
другой говорит
только пришедшей:
и не подходи ко мне
вот не подходи ко мне даже
такая я злая.
молóчку без тебя расставляла.
всю молóчку расставила без тебя.
пока ты спала там.
мы втроём расставляли
а ты спала небось
сложа руки.
вот даже не подходи ко мне.

ночной магазин.
посменная работа без сна.
бедные крашеные 
в тусклых блондинок

усталые бабочки в банке.
вьются круглые сутки
у полок, забитых снедью
под жужжащими лампами
дневного света.