Poems and more

лет сорока.
пухленькая блондинка,
красноярский вариант
Бетти Буп.
машет руками,
когда он пытается
дотронуться до неё.
напряжённый сосок
под блузкой
говорит (как бы) только
сам за себя.

льётся вода.
ночная птица
кричит
(окно приоткрыто,
слышно).
свет лампы
падает на его кузину,
застывшую, как во льду,
в спасительном
сорокаваттном круге
шведского абажура.
за дверью сама с собой
разговаривает, льётся вода.
ночная птица кричит.
в темноте корчит рожи,
дразнится, ничего
не умеет больше
не может.

Бетти Буп
встаёт,
подходит к мойке с посудой,
долго гремит
тарелками, чашками
моет вилки, ножи,
ложки, молчит.
все молчат, только бог
вдруг вздыхает над ними
шумно,
как спящая
большая собака,
как придуманный кит.

Бетти Буп
заканчивает с посудой
садится к нему поближе,
прижимается, обнимает. рассвет,
кузина вызывает такси, уезжает.

все ложатся спать,
каждый в свою кровать.

кто сжимал их
всю ночь
в кулаке,
(пока они ныли в его виске),
мышцы развязывает, расслабляет
свои узлы, извлекает из тел
свинец.

спящие думают: как хорошо,
нас растаскивает, отпускает.
хорошо как, спасибо тебе,
отец.

где-то в соседней
комнате, в ванной,
как из неба, сама по себе,
продолжает литься вода
из крана,
птица кривляется
на улице: бе-бе-бе, –
высовывает язык, дразнит зябкий
утренний свет,
июньский, выцветший,
ветхий
московский багрец.

но это всё ладно. зато, –
пусть во сне, –  но они
благодарят его
наконец.

нас уже таких несколько        пьющих коньяк,
на две трети разбавленный       минералкой.

недавно говорили про это          с Андреем.
он не согласен             что это хороший способ.
говорит:                так же невкусно.
а ведь и желудку легче           и почкам.

Федя согласен         но временно выбыл
из наших рядов, и так пока        невеликих.

всё равно умножаться нам          водохлёбам
по нарастающей          нечленораздельного
времени.

как бы ехать в трамвае            который
сам собой        пустеет       ближе к конечной.

только наоборот – народу всё прибавляется.
возрастает вода         и она всё ближе,
всё темнее              одни похмельные маски

ближе к ночи белеют    как ракушки
посреди силурийского        моря.

мы стоим на берегу         не решаясь.
старшие медленно    входят в него.

вода         прибывает.

дядя Яша, мужик лет пятидесяти, бывший инженер,
мой сосед по лестничной клетке,
вдруг затеял на старости лет учить идиш.
нашёл преподавателя, ходит
три раза в неделю.
говорю ему: дядя Яша, ну какой вы еврей?
как у Слуцкого же,
в стихотворении про попа.
главное, я понимаю, иврит, а идиш-то что?
ещё лет двадцать – и не вспомнит никто,
что вообще было такое.

понимаешь, – он говорит, я когда лежал тут
с инфарктом,
на второй день, в боксе, в реанимации, понял,
что типа, нет, поживу ещё, рано.
никакая смерть за мной не придёт.
а придёт такой ангел с чёрными крыльями.
видел его там. у врача стоял за спиной.

я смотрю на него, он подмигивает и говорит
вот на идиш, тихо, прямо у меня в голове.
так мне обидно стало. я же пять языков знаю, а тут
вообще не разбираю ни зги, ничего непонятно.

а не запомнили? – говорю, – дядя Яша, что говорил-то?
да нет, – машет рукой, – ну ты ж понимаешь.
а выписался, подумал, – надо бы выучить.

мы же с ним ещё встретимся,
а где пять – там и шесть.



*

тётя Лида, дядя Борис.
Резекне, Ульманис, гарнизон в Лиепае.
он танкистом прошёл всю войну.
она побежала за кипятком, отстала от поезда.
родители за ней вернулись, погибли в лагере.
а она выжила.

в конце семидесятых ездили на Взморье
в его старой «Победе».
старшая дочь во Франкфурте, её муж, тоже Борис, –
кажется, адвокат. младшая
взошла в Землю Израиля, похоронила
пьяницу-мужа
вырастила двух сыновей.
живёт на Юге, в Ашдоде.

Лида – двоюродная сестра моего отца.
Дина и Леська – его племянницы.
он не видел Дину с семьдесят пятого года.
Леську – с девяностого, что ли.

лет двадцать пять, как умер дядя Борис.
тётя Лида пережила его – но ненадолго.
рижскую коммуналку они делили
с уплотнённой латышской семьёй:
худенькая Илона, большой улыбчивый муж,
их сын Брунис тогдашних восьми, не то девяти.
если бы не известные обстоятельства,
вся квартира принадлежала бы им
троим.

гимназия в Резекне, Ульманис, гарнизон в Лиепае.
золотые серьги, спрятанные в начале войны
у соседки-польки. выжившие, давно умершие,
выучившие древнегреческий и латынь,
говорившие по-латышски, по-русски,
а между собой на идиш. их дочери каждый год
присылают отцу открытки с ёлочными шарами
в конце декабря.

старшая пишет ему на немецком.
младшая пишет ему на иврите.

это неправда, конечно. обе
пишут ему
по-русски.

*

в Эфиопии гид, объясняя значение
очередной росписи, вдруг говорит:
этот человек, – святой, праведник.
в амхарском у нас есть слово – цадик.
этот человек – цадик, святой,
праведник. к нему один раз
прилетела птица, в засуху.
ей очень хотелось пить.
так он дал ей напиться
из своего глаза. так его с тех пор
и рисуют.

африканское солнце – сухое,
высокое, жаркое, трава загорается
чуть не сама по себе, я слушаю гида
и думаю,
что Баал Шем Тов
здесь никогда не бывал.
св. Франциск и т.п.
вообще не знал,
что эта земля существует.
а поди ж ты.

магазин детской одежды в Аддис-Абебе
называется
«Вифлеем».

кого позвать когда трубят
трубят орут зовут
горнисты дети трубачи
их галстуки везде.

они трубят подъём подъём.
но как же лень вставать
зубные щётки надевать
простые галстуки вязать
жену и маму звать.

кого позвать когда трубят
вставать на солнце дня
смотреть восход огня огня
смотреть возню живых щенят
и речь слепых котят.

гляди: пекутся пироги
с ребятами зверей.
стоят уставшие враги
у самых у дверей.
кого позвать когда трубят
когда они трубят

когда они трубят вставать
жену и маму звать
и взрослый галстук повязать
и петь, и танцевать, –
вставай они тебя зовут
идти путём зерна.
они орут весна весна
трубят и листья жгут.

кричат молиться и не спать
пустое сердце надевать.
смотреть в окно восход огня
потом исход живого дня.
медведя на ночь брать в кровать
с ним говорить и обнимать
его позвать когда они, –

но некого позвать.

белая белая          дом
у самого синего моря
хмурые мужчины    в кофейнях
по краям   площадей
не проснувшихся   угловатых.
это начало прекрасной нет
это конец        прекрасной
la belle     белая белая
у самого тёмно-синего
утром        дождь.

полупустые миски на кухне
лихорадочно заполняются
каким-то американским арабским
английским ямайским детским
ямсом     полузубной болью
Рождеством  в Квинсе
(половина половины всего
остаётся в Мáлаге насовсем).

скажем за пару месяцев
до войны с Ираном 
она сидит после бессонной
ночи в клубе    закрывая руками
или нет       положив
на ладони.        наполовину
спящая        наполовину живая.

в распахнутом le matin
мельтешат    и двигаются
картинки    ещё
дремлет le monde
по ту сторону океана
la liberation пятьдесят
с небольшим         тому
выглядела, вероятно    иначе.
c'est radio tangere international
кто ерошит ей волосы
говорит    чего новости, иди уже спать.

а она глядит на него    открытым лицом
отвечает ему я твоя           белоснежка  la belle
плоскогрудая с мальчишеской стрижкой
за руку с Тедди    с плюшевым мишкой.
я твоя птичка, бемби      алкоголичка, бианка

половинная нота      пулемётчица, ты мой Пол
я твоя как высоко Луна             твоя Анка
сонная четверть Джейн, личинка, гудерианка
суфражистка      нимфоманка      американка
навсегда твоя инфлуэнца      твоя испанка
твой дом у самого синего
твоя blanca.

кривулина спросить       в какое море
и почему зрачок расширен    да нельзя
зачем в дверях с нерусским горем
немые чудь            мордва    эрзя.
квятковского спросить         какая скука
и как запрячь неправильный глагол

чтоб не мяукала   зубная мука
а пел скворец         плясал щегол.
спросить про пузырьки в сифоне
про стрекозу              и верблюжат
и проволочный космос в таксофоне.

..............................................

пока нас общим миром      мажут
карел     алтаец           и бурят
спросить –  и слушать    что не скажут.
и делать           что не говорят.

в детстве обмётанным ртом
горячее молоко
задохнувшееся от соды
пожелтевшее от масла
а все вещи в кухне
говорят с тобой языками.

даже полотенце свисает
с подоконника длинным
большой усталой собаки.

пьёшь и думаешь
вот же не повезло
самим собой
родился на свет.

а всего-то этого света
неяркая лампа
под потолком
её отражение
в тёмном окне
уличный фонарь
за двойным стеклом.

немного снег снаружи.
немного пенка на молоке.
крахмальный излом таблетки

и мамин застиранный
домашний халат.

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
это господь наш, бог Израиля
в смысле русских как избранного народа.

всё сожжёт, ничего не оставит.
блядь, любовь такое слово, пиздец вообще.
белая гвардия, Лариосик там, Мышлаевский.
группа такая была – чего-то она в октябре,
била копытами о подоконник.
Курочкин – это вообще драматург.
его-то за что? как же, блядь есть хочется, Женя.
кого бы в «Ростикс» отправить?
блядь, некого. заказать что ли пиццу?

2.

С начала 2007 года инфляция в России составила 4%

редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего
ты видел, какой у них агрегат М1?
аж трясётся весь, аж дымится.
и они пиздят про четыре процента
вот реально, там семь
и скорее что с половиной.
научились, блядь
смотреть в калькулятор –
ты по рынку пройдись,
купи килограмм помидоров.
блядь, как есть хочется, Паша.
ставь давай текст, может, а?
и поехали в «Маяк» уже, водки.

3.

Ученик 11-го класса из-за оценки нанес шесть ножевых ранений учительнице

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
блядь, я бы тоже нашу Ларису.
Достоевский – великий русский писатель.
Валентин Распутин – певец русской деревни.
пока вы тут, в шестнадцатом кабинете, –
чтобы я не слышала этих слов:
хорошо, плохо – и так, блядь, два года.
помню вот, Левин  косит с утра
лужайку типа. охуеть, это всё
байда какая-то, Потудань.
отрывал листочки и пускал по Вилюю.
вот бы, блядь, её пустить по течению.
рыбу там кормить. или раков.

ёб твою мать, Женя, как хочется есть
где, блядь, моя пицца четыре сезона?



редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего.
ты в Ханты-Мансийске бывал вообще?
я бывал. нормально, бассейн, ты плывёшь
под тобой два метра воды, а потом
кафель и вечная мерзлота вроде того.
и там бабы такие, в купальник не помещаются.
ты представь прокормить
она же как слон в зоопарке.
ей водки одной ведро, чтоб согрелась.
и тут ещё ЕСН двадцать девять процентов.
если бы я был, не знаю там, Алекперов
я бы вообще, блядь, повесился от этой нефтянки.
ты не видел, блядь, просто, какие там бабы.
и у каждой ещё спиногрызы, по двое, по трое.

блядь, как же есть-то хочется, Паша
поехали, говорю, ужинать, уже эти новости нахуй.

5.

В Ставрополе воспитательница детсада заклеила рот скотчем шестилетней девочке

редактор раздела
« В России»: ну да, а чего.
это блядь, не ко мне.
это в «Происшествия», вы чего, охуели?
блядь, я тоже может пиццу хочу,
а деньги кончились.
поезда до Таллина отменили
перекрыли движение в Центре.
нефтегазовые концерны
по всей Федерации
задыхаются и просят пощады.
инфляция вон четыре процента.
проконсулы уже в тридцати провинциях
перешли на сторону Цезаря.
всё равно детей в саду кормят перловкой.
от которой тошнит потом, не надо, я помню.

скотч, вот же. блядь, как хочется есть.
чаю, что ли, поставить там, бутерброды.



любовники, убившие в Киеве
россиянина Курочкина, сожжены.
женщины Ханты-Мансийска
по пояс вросли в мёрзлую глину
из которой хлещет чёрное масло.
Левин раскалённой косой пожинает
чёрствые московские помидоры.
разлетевшиеся куски агрегата
М1 догорают на школьном дворе.



скважины ваши, – эта земля говорит, –
болят и не заживают.
мёртвые ваши, – эта земля говорит, –
слишком медленно умирают.
как же, блядь, хочется есть, –
эта земля говорит, –
давайте уже, ложитесь,
может хоть так уймётесь.
успокоитесь.
отоспитесь.

сначала линкоры: нью-джерси, висконсин, миссури и, например, айова:
Камден, Амхёрст, кэк-уок, Петроград, телеграф, аммонит, рэгтайм,
морзянка, громоздкая опера, vita nova.

порхают валькирии, лестничные пролёты поют, чёрные акулы множатся в небе
над сибирью. линейные корабли из тетрадей в клетку, бессонная маета
силурийского радио, позывные каудофлавеатов, аплакофоров, головоногих – сначала,
в начале часа, выпадают в атлантику вместо решки из неба над омском,
но этого мало.

потому корабли, линкоры, вирджиния с монитором, мутузят друг друга у школы,
пока юшка не потечёт из носа, хитоны, соленогастры, телетайпная лента ТАСС, не то Reuters,
февральская маета словарей, учебников, методичек, аммонит, рэгтайм, новостная
силурийских семидесятых, ранен, убит. Каудофлавеаты, аплакофоры, семейные ссоры,
дредноуты, Амхёрст, Камден, линкоры.

омск, нью-джерси, авианосцы, сирень во дворе, две тысячи слов, зимние поцелуи,
летние слёзы, ливень, двадцатый век фокс, i did it, фокстрот, джиттербаг, папа свыше:
NYSE, LSE, где мы делаем это как можно тише, – дрессированные церковные крысы,
молчаливые цирковые мыши.

февраль, петроград, рэгтайм, айова, холмы, огни, которые никому не сродни.
это к нам на помощь плывёт висконсин и другие линкоры, для нас гремит
кэк-уок, рэгтайм, аммонит, петроград, морзянка, (февраль, чернила, пиздец):
извозчики греются у костров, над тетрадкой летают валькирии: ранен, убит.
стихотворение такого-то, фокстрот, джиттербаг,
конец.