Poems and more

алина смотрит на петра а пётр  не знает.
алина говорит        пойдём домой
а он стоит в лесу он ничего не слышит
и смотрит внутрь        где ему пора.

петра алина тянет за рукав    и говорит
мой сводный братец неродной    пойдём:
там мать-и-мачеха неслышно.
там азбука    подходит на дрожжах
и ангелы катаются на дрожках.

а пётр думает        сестра моя алина
оставь меня я лучше на трамвае.
кому теперь нужна    твоя европа
тем более      кому твоя эвтерпа
со ржавым авлосом    и вырывает руку.
алина говорит      ну что ты.

и через час они    вдвоём по рельсам
ну        по реке            качаясь и смущаясь
вниз по реке    куда горит равнина
где андерсовский юный подхорунжий
один остался    и зовёт подмогу
и подкрепление        и матку боску.

вот их трамвай уже поёт крылом железным
над молодым теплом эвтерпы    трясогузки
над майской зеленью воркующей от солнца.

алина смотрит на петра
а пётр плачет

                                   В.Т.

У нулевого уровня, как всегда толпятся люди, если ты за рулём, то видишь только толпу с фотоаппаратами, но что они фотографируют – не видишь. Останавливаешься, наплевав на то, что нельзя парковаться, выскакиваешь из машины, потому что тут никто не помешает построить любой кадр, какой хочется. А кадр уже здесь, у тебя в голове: строящийся монумент; обгоревшие балки, громоздятся на фоне летнего неба; облако. Выскакиваешь, на ходу снимаешь с объектива крышку, подбегаешь к заграждению. Перед тобой, вдалеке, толпа: камеры вскинуты вверх, линзы тянут в себя свет, почти все, в общем, молчат, ощущая торжественность момента и тишину, столбом стоящую над этим местом. Цифровые камеры щёлкают, притворяясь антикварными Лейками и профессиональными Никонами, немногочисленные плёночные взаправду цыкают промельком чёрных шторок. Много света, – потому что июнь. Десять или пятнадцать секунд стоишь, не понимая, что происходит, а потом, всё ещё не совсем понимая, нажимаешь на спуск, пытаясь правильно построить кадр, – так, чтобы бетонная плита пересекла вертикальную ось торчащего вдалеке шпиля, чтобы обгоревшая балка спускалась точно из облака, чтобы нагромождение руин гляделось не просто хаосом, а безлюдной орущей Герникой, ловишь солнце в решётку из оплавленной арматуры, привстаёшь на цыпочки так, чтобы остальных фотографирующих не было видно, вроде ты здесь один, примерно три-четыре минуты на всё. Ты столько раз видел это, закрыв глаза, что картинка почти знакомая, почти как ты представлял себе, почти как ты думал.

Потом, уже в машине, возвращаясь – уплывающая в зеркале заднего вида башня Трампа, парк, запряжённая лошадьми повозка медленно трогается с места, – потом, уже возвращаясь, думаешь: все эти люди видели то же самое, что и я. Думаешь, – там ничего нет, там же ничего нет. Ровное, пустое, залитое светом, ни единого обломка, ни следа, ни торчащего железного прута, ни даже облака.

Один из отпечатков, 20х30, прикалываешь потом канцелярской кнопкой дома, уже в Москве, над компьютером, – следишь за ним до конца ноября, поглядываешь, но ничего не меняется, всё остаётся как было. No blow up, ничего необычного. Один из миллионов, наверное, любительских снимков, сделанных за пять лет в этом городе, на этом самом месте. На фотографии действительно ничего нет.