Poems and more

Чужими словами (.pdf)

куда ты ни пришёл
там Ясенев стоит
и смотрит чем-то
что бинокль
вперёд назад
и вбок и на тебя
и с головы до ног
(чего пришёл-то?)

а то вдруг зыркнет
(а?) по сторонам
и стороны
как прыснут
врассыпную –
мальчишки рыбки
немцы воробьи.

а то
чем Ясенев глядит
моргает видит
(может плачет?)
там у него
такие двое –
простые стёкла
карла цейсса –
что вся на свете
светосила
когда её собрать
не пересилит
не переглазеет

такое вот у нас
невиданное право
и государство
и ещё

в понедельник она весь день бегает по делам.
на разных станциях видит нищих
с плакатами, написанными одним почерком
на одинаковых неровных картонках:

помогите, умирает трёхлетний сын.
помогите, умирает трёхлетняя дочь.
помогите, дочь умерла, осталось трое детей.

маркетинг, маркетинг, – думает она, – суки, суки,
будьте вы прокляты, – думает,– ненавижу.
почему я работаю, а вы нет? едва успевает
забежать в последний вагон, включает iPod,
хватается за поручень, закрывает глаза.

в пятницу едет тем же маршрутом.
подаёт всем троим, быстро, не глядя.
потому что выходные, восьмое марта,
мальчик с работы, Real McCoy, два мохито,
B-52, Джеймисон безо льда, четыре текилы, –

и вот она уже верит, что Он её различает
по смятым её купюрам, влажным от пота,
по этим её горячим, быстрым бумажкам.

сделает так, что мальчик захочет замуж,
и троих детей с голубыми глазами,
и они будут жить в доме с мансардой
где-нибудь у самого синего моря.
никогда уже ей не придётся бегать
с утра до вечера по делам, в понедельник.

никогда не придётся стоять с картонкой.

ну спустись ниже. ещё немного.
там, правда, то же самое. такое же то же.
то же тело (скушно), оно скучает,
плачет, стоит, хихикает, обмирает.
хочет.

а больше ничего не умеет.

только молчать и тупить на кухне,
глядя поверх стола, грязных стаканов.
вон оно, – греется газом, сидит на стуле,
смотрит в дарёную антикварную книжку,
в инкунабулу советскую пялится, курит.

а там пишут одну неправду.
много неправды: как стирала и умирала.
писала – стирала. артрит, простуда.
холодная вода, белая стёрка.

нету слова такого, это про ластик.
ластик тоже – странное, из мультфильма:
то ли белёк, то ли котик, луиза, тельма,
мирабелла, мария, сочинённые наспех люди.

ну спустись, ты же этого хочешь.
там же корни наши, земля, суглинок,

наша нефть, родина, всё такое.

были слова забыли                                    но бывало и не такое
а ещё какое бывало!             как шарик первомайский на нитке!
лёгкое было! были слова забыли       а всё равно они стали снова.
бьются        на досках прыгают килькой               петрова улова.

было мало           а стало много.
красное белым а присмотреться

они просто поменялись                           местами.
стали не горящими                а простыми кустами
оловом стали солдатиками         молодыми отцами
руки на затворе    по грудь в цементном растворе.

была красная кладка        а стало шатко.
был сыночек          а стала пустая матка.

время наше как цвет травы      но и то увязает      тонет
в неостановимом              кровоточащем русском бетоне
в силурийском советском              недобровольном море
в бессердечном иле            в придонной утренней ссоре.

было много-много                а станет мало.
было белым-бело                       станет ало.
молоко  обернётся кровью  уксусом губкой
шариком                солдатиком птицеловом
рыбаком           андреем                   петром
голубкой.

человек по имени
Пётр Ионов
был женат,
ходил на работу.
в двадцать три
взял кредит на машину.
выбирал между «Ниссаном»
и «Опелем». выбрал
«Опель», немецкое качество –
и кстати, не пожалел никогда.
вообще никогда, то есть.
ни разу.

в двадцать шесть
только выплатил
за машину, –
а четвёртого ноября
Данька родился. ну и пришлось
почти сразу
влезть в ипотеку.

через два
стал заместителем
генерального в небольшой
фирме (мелкооптовая,
и, при случае, розничная
торговля
мороженой рыбой,
морепродуктами).

родили дочку.
пошёл учиться на  MBA.
закончил, тыкался,
ругался с начальством,
потом понял,
что ничего не светит.
поменял работу
(почти в два раза зарплата),
а через полтора года жену
сбил насмерть на перекрёстке
пьяный водитель
с государственными 
номерами .

один воспитал обоих,
и Катьку, и Даньку.

всю жизнь ходил в офис,
выплатил-таки эту
проклятую ипотеку
за дом в Капернауме,
(достанется детям).
так никого и не встретил.
делал, что должен был,
чувствовал, что велели,
редко бывал счастлив.

но зато все летучие рыбы
показывали ему дорогу, летели.
а обычные рыбы встали
на семи плавниках изо всех
семи морей и хором запели,

когда он из пролежней
умирал на небо
в своей постели.

ну спустись ниже. ещё немного.
там, правда, то же самое. такое же то же.
то же тело (скушно), оно скучает,
плачет, стоит, хихикает, обмирает.
хочет.

а больше ничего не умеет.

только молчать и тупить на кухне,
глядя поверх стола, грязных стаканов.
вон оно, – греется газом, сидит на стуле,
смотрит в дарёную антикварную книжку,
в инкунабулу советскую пялится, курит.

а там пишут одну неправду.
много неправды: как стирала и умирала.
писала – стирала. артрит, простуда.
холодная вода, белая стёрка.

нету слова такого, это про ластик.
ластик тоже – странное, из мультфильма:
то ли белёк, то ли котик, луиза, тельма,
мирабелла, мария, сочинённые наспех люди.

ну спустись, ты же этого хочешь.
там же корни наши, земля, суглинок,

наша нефть, родина, всё такое.

Море, море (.pdf, ~132 kb).

в ночь на второе марта, под выборы,
все московские бездомные собаки,
стерилизованные мэром и те,
до кого сверкающий скальпель
пока не добрался, и те, кто чудом
не знает ещё ничего
о скальпеле и о мэрии,
они все собираются
у избирательных участков:
возле школ, возле библиотек,
возле ДЭЗов и домов творчества
школьников, которые раньше
были дворцами
или просто домами
пионеров.

все, все до одной собираются
и говорят, обсуждают
завтрашние пирожки с мясом,
песочные коржики с арахисом, бутерброды
с икрой и весёлую музыку
из советского
собачьего детства.
говорят: какой хороший обычай!
говорят: и от человека есть польза.

всякая тварь Господу для чего-то.
даже эти, которые каждый день
спускаются под мёрзлую землю
едут на работу в своих
грохочущих, ранних
поездах, – даже они
зачем-то нужны Ему с их
выборами, бутербродами, сервелатом,
с урнами, с пионерскими песнями,
с подземными дворцами, волшебными
лестницами-чудесницами, и мы даже знаем,
зачем: однажды вот так вот, собравшись
в марте, думая,
что выбирают себе президента,
они выберут нам собачьего короля.
и тогда всего будет вдоволь:
мяса для нас, молока для щенков
скальпель их мэрии
обернётся на них же, сверкнёт,
выпадет и воткнётся, – в эту родину их,
прямо в зимнюю землю,

от которой сейчас так холодно
животу и лапам,
а будет потом тепло,
горячо, и мама,
потому что даже они у Него
для чего-то.

в одном «Вебстере»
их больше четырёхсот
семидесяти тысяч.

а Даль?

а это кто
норовит
вставить своё?
только тебя, Ушаков
не хватало.

ну вот они все.
вот они, как их много
по щиколотку, кишат
копошатся повсюду
уже не мёртвые
ещё не живые
обмытые
оплаканные
снятые с полки
завёрнутые в холстину –
и всё равно:

сядешь завтракать
посмотришь в окно
где снежное марево мается
поверх чёрных
ветвей
пляшущих
на ветру –

и вот уже немота
кислым стоит
в гортани
у самого горла
как холодный огонь.
плещется
только-только
не перехлёстывая, едва
не доставая до языка
онемевшего
обложенного
со всех сторон
оглохшего
от повторения
пройденного.

вижу сердцá      что силкам подобны.
вижу кролика белого, бьётся как сердце.
вижу красную белку без быстрого глаза
фельдшера хромого           на викодине.

вижу песцов голубых         во славе.
хлюпают кости в одноразовом шприце.
вижу ласку         норку, хорька, куницу
преданных, проданных         за ассарий

хромоногих, безглазых, силкам подобных
уловляющих нас             на простое чудо
различения живого     и неживого
полного и неполного, зрячего и слепого.

вижу сердцá, что прочим сердцам подобны:
не верны богоравны видны          виновны.

стою не вижу никуда (пока вода пока вода).
сижу беседую с тобой (пока не тот пока другой).
лежу не вижу ничего (ну а чего ну а чего).
иду не думаю о том (что суп с котом но всё потом).

сижу беседую везде.
стою и вижу ничего.
иду куда-нибудь с тобой.
ложусь туда где иногда
течёт и льётся никуда
пока твоя вода – вода
а пятница – среда

где встретится моей беде
твоя беда (потом)
где говорит с твоей водой
моя вода (молчком).

твоя вода лежит (ничком)
и говорит с моей (водой).
моя вода стоит (молчком)
и смотрит на твою (волчком)

а время ходит ходуном
гремит пустым ведром.

что там ему говорил
приезжий берроуз?
бескрайние небеса
открыты.
даже если ты пидорас
писатель
пол боулз.
по-английски великие
точнее просто
большие – то есть уже
не только завтракаем, но и
обедаем в неглиже
нагие.
пленники, выходите.

они вообще тогда
любили сказать
красиво.
если миль
двадцать пять
а то тридцать отъехать
от Танжера, небось
небо, и правда
было огромное.
горы, пустыня.

роммель дизель
кусок стишок
гусыня матушка
вещмешок.
эйзенхауэр бензин
паттон дарлан.
ангел господень
иаков, крикун
говорун
горлан.

это были
слова всемогущих
министерств
и синдикатов земли.
глушите мотор.
выходите. сушите вёсла
пропитанные соляркой –
посреди Африки
в марокканской пыли.
пленники, выходите.
эйзенхауэр паттон
роммель дарлан.

берроуз – торчок, говорун – крылан
пидорас – пол боулз. метан – пропан.

пока выкашливаешь лёгкие
над поблёскивающей раковиной
где-то в районе пяти утра
рассвет гулит и зябнет.
топчется на балконе.
но в комнату не заходит.
спать осталось часа четыре.
ближе до Рязани доехать.
нá людях к тому же нестрашно.
хмурый контролёр
случайный мобильник
крикливый коробейник
из ранних:
кто-нибудь да разбудит.
кто-нибудь оттащит
от края.

стою с утра
в магазине у дома.

одна продавщица
другой говорит
только пришедшей:
и не подходи ко мне
вот не подходи ко мне даже
такая я злая.
молóчку без тебя расставляла.
всю молóчку расставила без тебя.
пока ты спала там.
мы втроём расставляли
а ты спала небось
сложа руки.
вот даже не подходи ко мне.

ночной магазин.
посменная работа без сна.
бедные крашеные 
в тусклых блондинок

усталые бабочки в банке.
вьются круглые сутки
у полок, забитых снедью
под жужжащими лампами
дневного света.

лет сорока.
пухленькая блондинка,
красноярский вариант
Бетти Буп.
машет руками,
когда он пытается
дотронуться до неё.
напряжённый сосок
под блузкой
говорит (как бы) только
сам за себя.

льётся вода.
ночная птица
кричит
(окно приоткрыто,
слышно).
свет лампы
падает на его кузину,
застывшую, как во льду,
в спасительном
сорокаваттном круге
шведского абажура.
за дверью сама с собой
разговаривает, льётся вода.
ночная птица кричит.
в темноте корчит рожи,
дразнится, ничего
не умеет больше
не может.

Бетти Буп
встаёт,
подходит к мойке с посудой,
долго гремит
тарелками, чашками
моет вилки, ножи,
ложки, молчит.
все молчат, только бог
вдруг вздыхает над ними
шумно,
как спящая
большая собака,
как придуманный кит.

Бетти Буп
заканчивает с посудой
садится к нему поближе,
прижимается, обнимает. рассвет,
кузина вызывает такси, уезжает.

все ложатся спать,
каждый в свою кровать.

кто сжимал их
всю ночь
в кулаке,
(пока они ныли в его виске),
мышцы развязывает, расслабляет
свои узлы, извлекает из тел
свинец.

спящие думают: как хорошо,
нас растаскивает, отпускает.
хорошо как, спасибо тебе,
отец.

где-то в соседней
комнате, в ванной,
как из неба, сама по себе,
продолжает литься вода
из крана,
птица кривляется
на улице: бе-бе-бе, –
высовывает язык, дразнит зябкий
утренний свет,
июньский, выцветший,
ветхий
московский багрец.

но это всё ладно. зато, –
пусть во сне, –  но они
благодарят его
наконец.

нас уже таких несколько        пьющих коньяк,
на две трети разбавленный       минералкой.

недавно говорили про это          с Андреем.
он не согласен             что это хороший способ.
говорит:                так же невкусно.
а ведь и желудку легче           и почкам.

Федя согласен         но временно выбыл
из наших рядов, и так пока        невеликих.

всё равно умножаться нам          водохлёбам
по нарастающей          нечленораздельного
времени.

как бы ехать в трамвае            который
сам собой        пустеет       ближе к конечной.

только наоборот – народу всё прибавляется.
возрастает вода         и она всё ближе,
всё темнее              одни похмельные маски

ближе к ночи белеют    как ракушки
посреди силурийского        моря.

мы стоим на берегу         не решаясь.
старшие медленно    входят в него.

вода         прибывает.

дядя Яша, мужик лет пятидесяти, бывший инженер,
мой сосед по лестничной клетке,
вдруг затеял на старости лет учить идиш.
нашёл преподавателя, ходит
три раза в неделю.
говорю ему: дядя Яша, ну какой вы еврей?
как у Слуцкого же,
в стихотворении про попа.
главное, я понимаю, иврит, а идиш-то что?
ещё лет двадцать – и не вспомнит никто,
что вообще было такое.

понимаешь, – он говорит, я когда лежал тут
с инфарктом,
на второй день, в боксе, в реанимации, понял,
что типа, нет, поживу ещё, рано.
никакая смерть за мной не придёт.
а придёт такой ангел с чёрными крыльями.
видел его там. у врача стоял за спиной.

я смотрю на него, он подмигивает и говорит
вот на идиш, тихо, прямо у меня в голове.
так мне обидно стало. я же пять языков знаю, а тут
вообще не разбираю ни зги, ничего непонятно.

а не запомнили? – говорю, – дядя Яша, что говорил-то?
да нет, – машет рукой, – ну ты ж понимаешь.
а выписался, подумал, – надо бы выучить.

мы же с ним ещё встретимся,
а где пять – там и шесть.



*

тётя Лида, дядя Борис.
Резекне, Ульманис, гарнизон в Лиепае.
он танкистом прошёл всю войну.
она побежала за кипятком, отстала от поезда.
родители за ней вернулись, погибли в лагере.
а она выжила.

в конце семидесятых ездили на Взморье
в его старой «Победе».
старшая дочь во Франкфурте, её муж, тоже Борис, –
кажется, адвокат. младшая
взошла в Землю Израиля, похоронила
пьяницу-мужа
вырастила двух сыновей.
живёт на Юге, в Ашдоде.

Лида – двоюродная сестра моего отца.
Дина и Леська – его племянницы.
он не видел Дину с семьдесят пятого года.
Леську – с девяностого, что ли.

лет двадцать пять, как умер дядя Борис.
тётя Лида пережила его – но ненадолго.
рижскую коммуналку они делили
с уплотнённой латышской семьёй:
худенькая Илона, большой улыбчивый муж,
их сын Брунис тогдашних восьми, не то девяти.
если бы не известные обстоятельства,
вся квартира принадлежала бы им
троим.

гимназия в Резекне, Ульманис, гарнизон в Лиепае.
золотые серьги, спрятанные в начале войны
у соседки-польки. выжившие, давно умершие,
выучившие древнегреческий и латынь,
говорившие по-латышски, по-русски,
а между собой на идиш. их дочери каждый год
присылают отцу открытки с ёлочными шарами
в конце декабря.

старшая пишет ему на немецком.
младшая пишет ему на иврите.

это неправда, конечно. обе
пишут ему
по-русски.

*

в Эфиопии гид, объясняя значение
очередной росписи, вдруг говорит:
этот человек, – святой, праведник.
в амхарском у нас есть слово – цадик.
этот человек – цадик, святой,
праведник. к нему один раз
прилетела птица, в засуху.
ей очень хотелось пить.
так он дал ей напиться
из своего глаза. так его с тех пор
и рисуют.

африканское солнце – сухое,
высокое, жаркое, трава загорается
чуть не сама по себе, я слушаю гида
и думаю,
что Баал Шем Тов
здесь никогда не бывал.
св. Франциск и т.п.
вообще не знал,
что эта земля существует.
а поди ж ты.

магазин детской одежды в Аддис-Абебе
называется
«Вифлеем».

кого позвать когда трубят
трубят орут зовут
горнисты дети трубачи
их галстуки везде.

они трубят подъём подъём.
но как же лень вставать
зубные щётки надевать
простые галстуки вязать
жену и маму звать.

кого позвать когда трубят
вставать на солнце дня
смотреть восход огня огня
смотреть возню живых щенят
и речь слепых котят.

гляди: пекутся пироги
с ребятами зверей.
стоят уставшие враги
у самых у дверей.
кого позвать когда трубят
когда они трубят

когда они трубят вставать
жену и маму звать
и взрослый галстук повязать
и петь, и танцевать, –
вставай они тебя зовут
идти путём зерна.
они орут весна весна
трубят и листья жгут.

кричат молиться и не спать
пустое сердце надевать.
смотреть в окно восход огня
потом исход живого дня.
медведя на ночь брать в кровать
с ним говорить и обнимать
его позвать когда они, –

но некого позвать.

белая белая          дом
у самого синего моря
хмурые мужчины    в кофейнях
по краям   площадей
не проснувшихся   угловатых.
это начало прекрасной нет
это конец        прекрасной
la belle     белая белая
у самого тёмно-синего
утром        дождь.

полупустые миски на кухне
лихорадочно заполняются
каким-то американским арабским
английским ямайским детским
ямсом     полузубной болью
Рождеством  в Квинсе
(половина половины всего
остаётся в Мáлаге насовсем).

скажем за пару месяцев
до войны с Ираном 
она сидит после бессонной
ночи в клубе    закрывая руками
или нет       положив
на ладони.        наполовину
спящая        наполовину живая.

в распахнутом le matin
мельтешат    и двигаются
картинки    ещё
дремлет le monde
по ту сторону океана
la liberation пятьдесят
с небольшим         тому
выглядела, вероятно    иначе.
c'est radio tangere international
кто ерошит ей волосы
говорит    чего новости, иди уже спать.

а она глядит на него    открытым лицом
отвечает ему я твоя           белоснежка  la belle
плоскогрудая с мальчишеской стрижкой
за руку с Тедди    с плюшевым мишкой.
я твоя птичка, бемби      алкоголичка, бианка

половинная нота      пулемётчица, ты мой Пол
я твоя как высоко Луна             твоя Анка
сонная четверть Джейн, личинка, гудерианка
суфражистка      нимфоманка      американка
навсегда твоя инфлуэнца      твоя испанка
твой дом у самого синего
твоя blanca.

кривулина спросить       в какое море
и почему зрачок расширен    да нельзя
зачем в дверях с нерусским горем
немые чудь            мордва    эрзя.
квятковского спросить         какая скука
и как запрячь неправильный глагол

чтоб не мяукала   зубная мука
а пел скворец         плясал щегол.
спросить про пузырьки в сифоне
про стрекозу              и верблюжат
и проволочный космос в таксофоне.

..............................................

пока нас общим миром      мажут
карел     алтаец           и бурят
спросить –  и слушать    что не скажут.
и делать           что не говорят.

в детстве обмётанным ртом
горячее молоко
задохнувшееся от соды
пожелтевшее от масла
а все вещи в кухне
говорят с тобой языками.

даже полотенце свисает
с подоконника длинным
большой усталой собаки.

пьёшь и думаешь
вот же не повезло
самим собой
родился на свет.

а всего-то этого света
неяркая лампа
под потолком
её отражение
в тёмном окне
уличный фонарь
за двойным стеклом.

немного снег снаружи.
немного пенка на молоке.
крахмальный излом таблетки

и мамин застиранный
домашний халат.

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
это господь наш, бог Израиля
в смысле русских как избранного народа.

всё сожжёт, ничего не оставит.
блядь, любовь такое слово, пиздец вообще.
белая гвардия, Лариосик там, Мышлаевский.
группа такая была – чего-то она в октябре,
била копытами о подоконник.
Курочкин – это вообще драматург.
его-то за что? как же, блядь есть хочется, Женя.
кого бы в «Ростикс» отправить?
блядь, некого. заказать что ли пиццу?

2.

С начала 2007 года инфляция в России составила 4%

редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего
ты видел, какой у них агрегат М1?
аж трясётся весь, аж дымится.
и они пиздят про четыре процента
вот реально, там семь
и скорее что с половиной.
научились, блядь
смотреть в калькулятор –
ты по рынку пройдись,
купи килограмм помидоров.
блядь, как есть хочется, Паша.
ставь давай текст, может, а?
и поехали в «Маяк» уже, водки.

3.

Ученик 11-го класса из-за оценки нанес шесть ножевых ранений учительнице

редактор раздела
«Происшествия и криминал»: ну да, а чего
блядь, я бы тоже нашу Ларису.
Достоевский – великий русский писатель.
Валентин Распутин – певец русской деревни.
пока вы тут, в шестнадцатом кабинете, –
чтобы я не слышала этих слов:
хорошо, плохо – и так, блядь, два года.
помню вот, Левин  косит с утра
лужайку типа. охуеть, это всё
байда какая-то, Потудань.
отрывал листочки и пускал по Вилюю.
вот бы, блядь, её пустить по течению.
рыбу там кормить. или раков.

ёб твою мать, Женя, как хочется есть
где, блядь, моя пицца четыре сезона?



редактор раздела
«Экономика»: ну да, а чего.
ты в Ханты-Мансийске бывал вообще?
я бывал. нормально, бассейн, ты плывёшь
под тобой два метра воды, а потом
кафель и вечная мерзлота вроде того.
и там бабы такие, в купальник не помещаются.
ты представь прокормить
она же как слон в зоопарке.
ей водки одной ведро, чтоб согрелась.
и тут ещё ЕСН двадцать девять процентов.
если бы я был, не знаю там, Алекперов
я бы вообще, блядь, повесился от этой нефтянки.
ты не видел, блядь, просто, какие там бабы.
и у каждой ещё спиногрызы, по двое, по трое.

блядь, как же есть-то хочется, Паша
поехали, говорю, ужинать, уже эти новости нахуй.

5.

В Ставрополе воспитательница детсада заклеила рот скотчем шестилетней девочке

редактор раздела
« В России»: ну да, а чего.
это блядь, не ко мне.
это в «Происшествия», вы чего, охуели?
блядь, я тоже может пиццу хочу,
а деньги кончились.
поезда до Таллина отменили
перекрыли движение в Центре.
нефтегазовые концерны
по всей Федерации
задыхаются и просят пощады.
инфляция вон четыре процента.
проконсулы уже в тридцати провинциях
перешли на сторону Цезаря.
всё равно детей в саду кормят перловкой.
от которой тошнит потом, не надо, я помню.

скотч, вот же. блядь, как хочется есть.
чаю, что ли, поставить там, бутерброды.



любовники, убившие в Киеве
россиянина Курочкина, сожжены.
женщины Ханты-Мансийска
по пояс вросли в мёрзлую глину
из которой хлещет чёрное масло.
Левин раскалённой косой пожинает
чёрствые московские помидоры.
разлетевшиеся куски агрегата
М1 догорают на школьном дворе.



скважины ваши, – эта земля говорит, –
болят и не заживают.
мёртвые ваши, – эта земля говорит, –
слишком медленно умирают.
как же, блядь, хочется есть, –
эта земля говорит, –
давайте уже, ложитесь,
может хоть так уймётесь.
успокоитесь.
отоспитесь.

сначала линкоры: нью-джерси, висконсин, миссури и, например, айова:
Камден, Амхёрст, кэк-уок, Петроград, телеграф, аммонит, рэгтайм,
морзянка, громоздкая опера, vita nova.

порхают валькирии, лестничные пролёты поют, чёрные акулы множатся в небе
над сибирью. линейные корабли из тетрадей в клетку, бессонная маета
силурийского радио, позывные каудофлавеатов, аплакофоров, головоногих – сначала,
в начале часа, выпадают в атлантику вместо решки из неба над омском,
но этого мало.

потому корабли, линкоры, вирджиния с монитором, мутузят друг друга у школы,
пока юшка не потечёт из носа, хитоны, соленогастры, телетайпная лента ТАСС, не то Reuters,
февральская маета словарей, учебников, методичек, аммонит, рэгтайм, новостная
силурийских семидесятых, ранен, убит. Каудофлавеаты, аплакофоры, семейные ссоры,
дредноуты, Амхёрст, Камден, линкоры.

омск, нью-джерси, авианосцы, сирень во дворе, две тысячи слов, зимние поцелуи,
летние слёзы, ливень, двадцатый век фокс, i did it, фокстрот, джиттербаг, папа свыше:
NYSE, LSE, где мы делаем это как можно тише, – дрессированные церковные крысы,
молчаливые цирковые мыши.

февраль, петроград, рэгтайм, айова, холмы, огни, которые никому не сродни.
это к нам на помощь плывёт висконсин и другие линкоры, для нас гремит
кэк-уок, рэгтайм, аммонит, петроград, морзянка, (февраль, чернила, пиздец):
извозчики греются у костров, над тетрадкой летают валькирии: ранен, убит.
стихотворение такого-то, фокстрот, джиттербаг,
конец.

велика земля встал и в дверях у неё смеётся
зачем заходить говорит если мне так хорошо на пороге
очень большой больше всего но и только встал
на дворе у крыльца и смеётся огромным дышит
шерстью пахнет козой молоком кровью ступеньки
поскользнулся заяц на птичьем крике умер упал смеётся
встал ж чего не войти-то тепло но мир большой и ещё

больше места на нём земли сколько она пустая простая
своя но какая-то не о том да? земеля мой полубрат
вот он какой на косяк опёрся стоит улыбаясь глядит
смеётся я слышу смеётся и это смеётся не свой а мне
сам придумал себе себя и стоит в проёме с краюхой

не заходит земля а так посмотреть едет едет куда

далеко семь дней семь ночей сам не свой бездетный
бездомный где подкладка была тлеют табачные крошки
вервием препоясан ворванью пахнет смеётся сынок
финка молчит в кармане косой лопарь смеётся встаёт
на задние лапы сказать не умеет лыбится а словá лежат
вон на полу сколько слов тысяча слов две тысячи слов
посмотреть с порога прочесть и дальше куда, а?

вот же земля моя говорит кипит а вода ух ты смотри горит
зерно набухает лопается горячим хлебом и тут как тут
волк лижет соль заяц рассматривает свои лапы

думает ну хорошо съедят меня я добыча а после что
куница лиса грызёт руку железо изо всех сил зубы молчит
не отпускает земля его при дверях стоит доехал я

говорит братец ну что ставь чайник чай будем пить
я приехал давай говорит износи ловитву твою о семи хлебах
не рад что ли? и улыбается косой бежит бежит а куда?
варится дерево на ужин и земля зимы на ущербе в дверях стоит
ну садись раз приехал чего уж похлёбка кровь миска

родами сучьими на дворе в овчарне ловитва паства
орёт выкарабкивается на твёрдое на солому дрожит
хочет и тянется мамино молоко течёт папин огонь горит

не отпускает земля при дверях ночных доехал стоит
земля рожает кричит а вода льётся молчит

однажды днём умрёт и видит,
что только нежность и покой –
как эти нежность и покой.
а всё просил каких-то денег,
каких-то денег неземных,
каких-то женщин не таких,
страну другую.

ну кто бы мог, стоит и видит,
как бы отвлекшись от войны,
как бы совлекшись смертной тени,
такую нежность и покой.
такую нежность и такой,
он говорит: ну счас, докурим,
и нам пора.

смотри, они уж со двора:
он как солдат идёт, и пуля
летит за ним неведомо куда.
но эта Ultima не Thule,

а так, холодная вода.

ватный вялый пустой      и не говорящий
посреди безлюдного в выходные и постепенно    остывающего
бредущий по осевой линии переулка пока собака        лает за гаражами
за одним ржавым            и за одним зелёным
под медленно оседающим солнцем          осенних месяцев.   

район бывший спальным в начале семидесятых
застал ещё обгоревшие фундаменты деревенских домов
возле храма пророка Илии на берегу пруда, где теперь
астигматические тени устраиваются на зимовье
мячик прыгает по жухлой траве несётся собака
Хапиловка под землёй беснуется в бывшем верховье.

ватный вялый мятый пустой      и не говорящий немой простой
в город ожидающий то ли эвакуации        то ли разверстого ада
ожидающий стать сестрой    баку и ленинакана      ташкента и ашхабада
выходит за сигаретами    тянется медленно осевой

линией улицы            второй и пустой, и встречаясь взглядом
со случайным воскресным прохожим      не думает ни о чём
только чувствует как дёргается рычаг      старого страха
изнутри выпирая из тела рабочим усталым        длинным плечом.

ленка тогда позвонила          разбился.
праздновали отцовский день рождения        я стоял, слушал её:
телефон едва ловит                  первый этаж
металлическая        сварная решётка, окна на школу.
ничего, говорит, не знаю, разбился, ну      на машине.

в конце девяностых он издавал журнал для студентов.
а потом другой                    для крупного банка.
вместе работали      курили на лестнице
пили растворимый кофе по утрам        в коридоре.
на нём был обычно серый          крапчатый свитер
купленный в Питере. где-то он говорил    что ли на Охте.

совсем рядом, виделись редко.    однажды выбрались поужинать:
суши, зелёный чай        потом пришла Света.      они снимали квартиру
где до этого жила Шостаковская                    две минуты идти от метро
ещё минут десять                до моего дома              дворами
и дочь  крестили поблизости        где раньше был кинотеатр «Севастополь».

батюшка вместо        сказал гневную речь        об Америке, и о других
изначальных врагах      безначальной России.      а потом ещё я
заявился с дурацкой                  мягкой игрушкой   
со слоном                то ли зайцем              синего цвета.

не успел цветов купить            пришёл так. стоял и смотрел
говорил ему            ты был невероятно прекрасный.
когда опускали            дочка забрасывала землёй     
пластмассовую яркую розу. Света меня обняла      говорит, какой день
всё меня любят сегодня            все меня обнимают.

это я тебе вместо    мелких роз ленинградских и сигаретного дыма.
почему-то я это, чей телефон (сварная решётка, окна на школу)      ловит едва-едва
чей еле дымится утренний кофе посреди глинистой        безначальной
это я            тебе вместо              взамен            и после.

* * *

по дороге со службы посреди перехода
она видит: нищенка – стоит коленями на картонке
возле киоска с дешёвыми DVD восемь в одном.
где-то в теле сжимается ещё одна мышца
дома она раздевается и ложится в ванну
чтобы хоть что-нибудь разошлось растворилось.

хоть бы этот кусок пропихнуть в мышиное горло
вырезать последние пять часов. аккуратная склейка
проскользнёт незаметно осядет в небывшем
и можно уже целоваться, вместе смотреть телевизор.

переросток жирдяй будущий диабетик
прижимает к груди двухлитровую колу
толкает перед собой тележку
медленно продвигается к кассе.
очередь длинная конец рабочего дня.
кассирша смотрит на него с осуждением:
вот же набирают откуда у них столько денег.

вечером он садится в короткую ванну
ставит бутылку на пол – так чтобы под рукою.
представляет себе соседку одноклассницу Ирку
всё очень быстро. а потом допивает колу
лёжа среди кружащихся хлопьев.

только вода разрешает к себе прижаться
разрешает к себе прижаться с собой обняться
разрешает с собой обняться

и так остаться.

Потом кто-то открыл окно, оттуда пахнуло цветами: иван-да-марья, лесная фиалка, жёлтый запах цветов мать-и-мачехи, молочный сок одуванчиков. Кто-то открыл окно и сказал: «Ну что, пойдёмте?».

Наверное, мы шли долго, потому что вокруг темнело, потом рассветало, темнело снова, тени удлинялись и укорачивались, цветы распускались на глазах, но это не было такое «долго», какими обычно бывают «долго», совсем другое , – я не умею объяснить, какое именно, но с таким «долго» люди встречаются очень редко, раз или два за всю жизнь обычно, – и не запоминают о чём говорили.

Мы шли, а потом, не знаю на какой день, первый распахнул окно, пахло грозой и ещё немного облаками, второй сказал: «Правда, пора уже», третий открыл дверь, мы все сошли с крыльца и увидели, что вокруг только вода, до горизонта, – но нет, не только. Справа огни, далеко. Я подумал, что нас заметили с корабля и теперь, наверное, плывут сюда, чтобы всех забрать, подумал, но не стал говорить вслух. Потому что ведь перед тем, как запереть дверь, мы погасили весь свет, а тёмный дом очень трудно заметить. Разве только люди на корабле, всё время всматриваются в темноту, очень внимательно, ни на секунду не отвлекаясь.

Мы и сами пытались что-нибудь различить в этой темноте, понять, видят ли они нас, определить, куда они плывут. Голова кружится, звенит, всё плывёт перед глазами. Наверное, так и должно быть, когда стоишь на крыльце пустого дома, со всех сторон окружённого водой.